ieris_m (ieris_m) wrote,
ieris_m
ieris_m

Categories:

Из церковной жизни XX века

О своей жизни

Автобиографические записки.


Автор этих записок, Вера Сергеевна Заломова (монахиня Ермогена), была духовной  дчерью протоиерея Василия Серебренникова - известного в свое время в Москве духовника (†30 декабря 1996 г.). В 1960-е гг. приняла монашеский постриг от архимандрита Германа (Красельникова) в Казанском храме с. Шереметово.Умерла 31 марта 1988 г
. Похоронена на Щербаковском кладбище по Тульской ж.д.


Благослови, Господи, святыми молитвами отца моего духовного исполнить послушание — написать дневник своей жизни.

Я родилась в 1905 году в купеческой семье со стороны отца. Мать была единственное дитя глубоко верующей семьи, воспитанная в страхе Божием и укрепленная в послушании заповедям Господним.

Она была воспитана не только своими богобоязненными родителями, но и благочестивыми культурными помещиками Н., у которых дедушка был управляющим, а бабушка экономкой. Помещики были бездетны, мама стала всеобщей любимицей и, как нежный цветочек, росла в любящей среде. Они, с согласия родителей, отдали маму замуж с богатейшим приданным.

Отец мой был честный человек, но очень горячий и грубый по сравнению с мамой. Кроме того, он был значительно старше — когда они поженились, маме было шестнадцать лет, а папе тридцать два года. Мать любила отца, считала его своим господином и служила ему по заповеди и закону Божию. Много она терпела, бедняжка, обид от отца, который был очень ревнив, и от его родных — они всегда насмехались и поносили ее за многодетность. Детей у них было семнадцать человек.

Отец мой был очень доверчив и из-за этого потерял все свое состояние. он подписал векселя на большую сумму денег за своего друга купца, который обманул его. В результате все наше состояние было описано и продано, и вся наша семья осталась без крова и средств. Это было задолго до 1917 года.

Нищету мама считала попущенной Богом, бодро переносила, и ее любимой поговоркой было: “Глаза страшат, руки делают”. Она была очень способная ко всякому домашнему труду, обшивала всю семью, вязала. Благодаря своему трудолюбию, она успевала сверх того брать работу со стороны, чтобы покрыть нашу нужду.

Мама рано стала приучать детей к труду, и не только из-за нужды: она считала, что труд вообще надо любить, и тогда все жизненные невзгоды легче переносятся. Основной ее жизненной задачей было воспитание детей. Была она ласковая, но строгая в своих требованиях. Бывало, если пошлет куда-нибудь, и не сможешь выполнить поручение, то снова иди — делай, уступки не было, хоть умри, а выполнить должна.

Мама была разумная и рассудительная в своих поступках. отец же, напротив, был строгий, требовательный, взбалмошный — говорил, бывало: “Не делай свое хорошее, делай мое плохое”. Своим криком и неразумными требованиями он наводил на всех страх, от чего вся семья страдала, и как ни старались, нельзя было избежать всякого рода скандалов и неприятностей. Кроме того, по ненависти и злобе людей, мама получила болезнь (порчу). Она, бедняжка, всегда болела, мы не знали ее здоровой. В храме во время Херувимской она кричала, и это, вероятно, удерживало ее от хождения с детьми в храм. Водила нас бабушка, которая после смерти дедушки жила у нас тридцать лет и была поддержкой для мамы — свой дорогой и любимой дочери. После тяжелого падения в глубокий погреб у мамы через несколько лет появилась фиброма печени, потребовалась операция. Мамочка молила Господа еще продлить ее жизнь для детей: старшие были уже определены, но восемь человек оставалось еще на руках; меньшей было два года, и далее лесенкой: четыре, шесть, восемь... Старшей шестнадцать лет. В день операции брат поставил нас на молитву, и мы так до вечера стояли, пока папа не вернулся из больницы домой; ничего не ели и не пили, и даже не кормили скотину в течение дня. Операция была очень тяжелая, и у мамы в продолжении года оставалась открытая рана, из которой все время шли выделения. Мамочка, хотя и страдала, но была очень рада, что детки вымолили ей жизнь, так как врачи само не верили, что мама сможет перенести такую операцию. У нее был бронхит; общий наркоз дал осложнение на легкие, и она очень страдала от кашля. Бывало, кашляет, кашляет так, что сделается вся мокрая, засмеется и скажет: “Хорош, да редок”. Мама могла шутить тогда, когда хотелось плакать, даже смотреть было тяжело.

Несмотря на болезнь, мама все время старалась трудиться. Она имела широкую добродетельную натуру и находила время и силы помогать людям словом и делом. У людей мама пользовалась доверием и любовью; к пастырям Церкви имела доверие и благоговение, считала их посредниками и молитвенниками к Богу за людей, старалась ничего не делать без благословения священника, и с этой помощью бодро проходила свою многотрудную жизнь. Мама испытала глубокую скорбь души, когда приходской священник не пришел по приглашению в тяжелое время раздора между отцом и страшим братом моим, который впоследствии окончил жизнь самоубийством в возрасте двадцати четырех лет. Мама в какой-то мере обвиняла в этом священника, являвшегося авторитетом всей нашей семьи и не послужившего ей в тяжелое время своим пастырским участием. Эта рана осталась на всю ее жизнь.

Мама рассказывала, что я была очень живым ребенком, до года начала ходить и говорить и доставляла ей много забот и беспокойств. Как-то у нас были гости. На звуки музыки я выскочила с постельки, выбежала из детской в одной рубашонке и начала плясать, как умела. Мне было тогда около года. Один из гостей был так удивлен, что вслух произнес: “Моя дочь головы не может как следует держать, а эта пляшет!” Слова его точно сразили меня, я упала и забилась в припадке. Тяжкая болезнь, попущенная Богом ухудшалась, припадки учащались. Врачи не могли помочь, куда бы мама ни обращалась. Но по милости Божией Господь избавил меня от падучей. Возможно, болезнь моя заставила маму относиться ко мне с особым вниманием и любовью. Она боялась обидеть меня не только словом, но даже строгим взглядом. Братья и сестры негодовали на меня за это и говорили маме: “Ваша любимица”.

С младенческого возраста я имела наклонность вставать утром до восхода солнца, когда все еще спали, садилась и играла одна. А ложилась с закатом.

Первые духовные уроки имела от благодати Святого Духа, полученной при крещении. Еще прежде школьного возраста я испытывала сильное томление духа; это заставляло меня садиться и тихонько плакать по нескольку часов, и так каждый день. Родители пытались меня уговаривать, а иногда и наказывали, но ничего не помогало, и они решили предоставить меня воле Божией. Помнятся мне эти минуты, когда слезы смывали мою тяготу. Это томление духа появлялось у меня, как естественная потребность, каждый день. Выплачешься — делается легко, радостно, весело. Душа делается какой-то тончайшей. Сама я в это время изменялась настолько, что все окружающие замечали это. Думаю, что мне было тогда года три-четыре.

Одновременно я начала чувствовать в себе пороки и тяготилась ими. Стала познавать, что хорошо, и что плохо, и началась борьба со страстями, живущими во мне. Раз увидела в буфете сладости. Хочется взять, скушать, хотя знаю, что самовольно брать нельзя. Удержаться трудно, тогда я стала сильно бить себя по протянутой руке и боль заставила меня отказаться от греховного желания.

Когда мне было пять лет, я обиделась за что-то на маму, и в душе моей осталась злоба. Проходя мимо, я сознательно толкнула ее, как бы нечаянно. Позднее, лет семи-восьми, когда я уже училась, я передала своей старшей замужней сестре все, что о ней говорилось отрицательного в нашей семье, от чего была большая неприятность. Я скрыла свой поступок, но он оставил глубокий, незабываемый след в душе.

Однажды я была в раздраженном состоянии, и когда моя любимая подружка пыталась меня успокоить, я ударила ее. Потом мне было стыдно за себя и жаль подружку, которой попало за любовь ко мне. Я думала, что она обидится, и что мне нужно будет пойти к ней попросить прощения, но на следующий же день она пришла, как ни в чем ни бывало. Это послужило для меня на всю жизнь уроком того, как надо прощать ближнему.

Такое мое устроение сильно меня тяготило, я не знала, что делать. Бывало, заберусь на чердак, чтобы никто меня не видел, плачу, молюсь, сознаю, что сама ничего не могу с собой сделать; и так я понемногу начала молитвенно обращаться к Богу за помощью.

В семь лет я пошла в школу. Память у меня была слабая, и я была несколько рассеянная, но вместе с тем очень старательная и упорная в труде. Могла сидеть и учить уроки целые ночи и не ложилась спать, пока не выполню задание так, как считала нужным. Мама беспокоилась, что такой труд может отразиться на моем здоровье и обратилась к врачам, которые советовали не учить меня, а то может развиться болезнь — пляска св. Витта. Я же стремилась достигнуть своей цели не только усидчивостью и трудом, но с помощью Божией, которой всегда искала. Я любила ходить в церковь, где чувствовала обилие благодати, близкое присутствие Божие и считала, что все можно выпросить у Господа.

В ближайшем храме, куда я ходила, служил архиепископ Корнилий, проповеди которого всегда касались моего сердца и обильные слезы умиляли мою душу. Но содержание проповеди было мало понятно уму, и только когда я выросла, очень полюбила писания святого апостола Павла и легко их усваивала. После я случайно узнала, что архиепископ всегда говорил проповеди на послания этого апостола. Семечко Слова Божия сеялось, лежало до времени в душе и постепенно с возрастом росло и развивалось.

Внешняя жизнь была трудовая, тяжелая, суровая. Помимо ухаживания за младшими сестрами и братьями, нам приходилось лет с десяти таскать тяжелые мешки яблок и огурцов и торговать ими в бараках, где размещались военные части. Часто милиция нас разгоняла, а иногда даже забирала. Было страшно. Иногда отец скупал скот по ярмаркам для учреждения, в котором служил. Бывало, пригонит стадо, оставит за городом, прибежит домой и кричит: “Иди, встречай, гони на пастбище пасти”. Отец снимал пустырь для этой цели. В чем застанет тебя, в том и бежишь. Если еще в постели, то не разрешал даже как следует обуться и одеться. Бежишь, бывало, через весь город босиком с кнутом в руках, пригонишь на пастбище, а там и быки были; как начнут прыгать, так и думаешь, что сейчас тебя на рога посадят. Всех святых угодников вспомнишь, чтобы остаться целой, от страха и плачешь, и молишься, но делаешь, что велят.

Было мне, наверное, лет четырнадцать, когда брат открыл лавочку, торговать вином с закуской, и в каникулы поставил меня на это трудное дело. Страха я набралась не меньше, чем со скотиной; бывало, зайдут пьяные; что делать — надо их обслужить; а иногда спрячешься вниз, под прилавок, и смотришь в дырочку: если входят трезвые — встаешь, а если пьяные, то сидишь, пока они не уйдут. Я была рада-радешенька, когда избавлялась от таких покупателей.

Зимой я училась, ухаживала за младшими братьями и сестрой, занималась рукоделием: вышивкой, вязанием; без дела сидеть не полагалось, почитать книжку помимо уроков было некогда. Украдкой заберешься ночью к лампадке и при таком свете почитаешь.

Я страшно любила танцы. В школе видели мои способности и решили за свои средства учить меня балету, чтобы я могла выступать в знаменательные даты на школьной сцене. Приходя домой после танцев, я все ночи напролет плакала, совесть меня укоряла, и я обещалась Господу больше не ходить на занятия, и все-таки опять шла. Эта страсть к танцам меня так увлекала, что я всегда ходила на пальчиках, и голос совести не мог удержать меня, хотя я и сильно страдала.

В этом возрасте я была очень говорлива. Мама, бывало, скажет: “Веруша, помедленней говори”, — а я обижалась, что мне не дают поговорить с подружкой. Удивляюсь милосердию Господа, Который всеми путями вел Свое падшее создание к спасению души.

Была тяжелая эпидемия сыпного тифа, вся семья болела, кроме папы, мамы и младшего брата. Я несколько дней с высокой температурой таскала со стройки громадные бревна для топки, а потом свалилась от сильного жара и, потеряв сознание, пролежала в таком состоянии двадцать одни сутки. Я почти все время сидела и вслух читала молитвы день и ночь. Врач, который приходил два раза в день, говорил маме: “Молитесь, чтобы Господь взял девочку, она, вероятно, останется ненормальной. На двадцать вторые сутки я пришла в сознание. От сильной слабости лежала, как пласт, совсем не способная двигаться, и так пролежала три месяца. Жажда жизни, неотразимая словом, возникла во всем моем существе. Жить, жить, Господи, только жить. Я день и ночь умоляла Господа поднять меня от одра болезни. Искренно, от всей души дала Богу обещание посвятить свою жизнь Ему и служению ближнему — “только, Господи, дай мне жизнь”. Понемногу стала поправляться и снова вернулась к учебе.

В семнадцать лет я окончила десятилетку с отличными отметками. Во мне возникло желание получить высшее образование, чтобы иметь возможность авторитетно говорить людям о Боге, о Котором они почти ничего не знают — так как видела в том скудость среди своих сверстников. Но социальное положение не позволили мне поступить в высшую школу, и я устроилась на паяльную фабрику чернорабочей, чтобы добиться путевки в учебное заведение.. Между домом и местом работы было расстояние не менее пяти километров, и мне приходилось бежать, т.к. надо было успеть что-то сделать дома и поспеть  еще в храм к ранней Обедне, постоять до половины службы. В обеденный перерыв я бежала опять и достаивала вторую половину уже поздней Литургии, и так каждый день. В качестве чернорабочей я проработала один день. На второй же день начальник цеха посадил меня за паяльный стол. Я быстро стала усваивать новую работу и всякий раз возвращалась домой довольная, подкрепленная церковной молитвой и успехом в работе.

Но так продолжалось не долго. Молодежь, из которой состоял наш цех, стала выражать недовольство — им не понравилось хорошее отношение ко мне начальника. В конце концов, они устроили надо мною товарищеский суд, обвиняя меня в том, что я своим поведением возмущая массу. Бог помог мне — на суде я горячо защищалась и открывала правдивость и искренность своего поведения, оправдалась и решила уйти.

Дома я стала заниматься с девочками дошкольного возраста. Подготовляла их к учебе, занималась с ними рукоделием, а также танцами. Выступала с ними на елках. После одного такого выступления у родственницы на следующий день прислали к нам сваху. Меня это очень оскорбило и мама с трудом утешила меня, говоря, что замуж меня не отдаст. Мысль об учебе меня не оставляла, и я искала пути к достижению желаемого. Но Бог судил иначе. Он дал мне другую школу, более трудную для меня и тяжкую. Пятидесяти четырех лет умерла мама от туберкулеза легких. Перед самой кончиной она сказала: “Детки, последний день я с вами”, — и стала нас всех благословлять отдельными образами. Меня благословила своим родительским образом, которым сама была благословлена на семейную жизнь, иконой Казанской Божией Матери. Тогда я не придала этому значения, но это было по Божьему смотрению. Это как бы показывало, что мне придется занять в семье место матери-воспитательницы.

Смерть мамы вся семья сильно переживала. Замужние сестры от тяжкой скорби неоднократно теряли сознание, но я, как это ни странно, еще больше восчувствовала свою родительницу, как будто я с ней соединилась душой, и вместо естественной скорби на душе была тихая радость и единственная сильная потребность молиться о ней, и я молилась неотступно. Три дня не отходила от гроба, не спала, не помню, ела или нет, только молилась — все дела делали родные. Мне было неудобно, что все плачут, а у меня на душе необычайный покой. Стала просить: “Мамочка, дай мне слезы, чтобы люди меня не осуждали”, — и слезы полились. Вообще, я обращалась к умершей, как к живой, в душе моей она была жива. После похорон каждый день я бегала на кладбище, несмотря на зимнюю стужу, иногда вечерами. Бегу, бывало, думаю: только бы поскорей добежать до могилки. Оттуда лечу, как на крылышках, радостная, точно повидалась с мамой.

После смерти мамы нас оставалось семь человек детей и отец семидесяти двух лет. Маму в семье заменила одна из сестер — ей было тогда двадцать девять лет, и замуж она не собиралась. Я же завертелась с подружками и вела довольно беспечный образ жизни. Появилось желание иметь поклонников, но успеха в этом не имела. Несмотря на веру в Бога, по чьему-то совету я повесила на крест косточку, чтобы привлекать к себе молодых людей. Господь сильно меня охранял, несмотря на все мои отрицательные поступки, которые благодаря моей живой, горячей натуре, легко могли привести к любому греху.

Прошло полгода со дня смерти мамы, сестра вышла замуж, и все заботы о семье легли на мои плечи. Я вступила на новый путь, надо было заменить детям мать, воспитателя, друга и домработницу. Началась страшная борьба. Мне было двадцать два года, и в душе осталась большая обида на сестру, зачем она вышла замуж. Было пролито море слез. Я никак не могла смириться: помимо физического труда, меня тяготила связанная свобода. Большое хозяйство: корова, свиньи, куры, большой дом из пяти комнат, семья — со мной семь человек. Борьба доходила до отчаяния. Я чувствовала себя отверженной Богом и находила облегчение только в изложении на бумаге своих переживаний и страданий — тогда я получала некоторый покой.

В это многотрудное для меня время большую помощь мне оказал наш приходской священник. Он был духовником всей нашей семьи. Досточтимый протоиерей Петр был человеком глубокой веры, молитвенник и имел необыкновенный дар слез. У него была семья, но он сильно любил свое пастырское дело и, в частности, очень любил нашу семью. Был больше, чем родным отцом для всех. Сам любил молитву и умел весь многочисленный приход объединять этим Божественным деланием. Он и во мне сильно развил любовь к молитве — нею я укреплялась, нею и жила. Предполагаю, что и молитва моей дорогой, родной покойной мамочки охраняла и поддерживала меня. Постепенно, с помощью Божией, я вошла в свою роль и с любовью стала выполнять все свои обязанности. Братья и сестра любили меня и не только слушались, но и боялись чем-либо огорчить. Они знали мой дух и часто говорили между собой: “Этого делать нельзя, Вере не понравится”.

Благодаря Богу и дорогому батюшке, семья наша была образцовой по своему христианскому устроению. Любовь к Богу и ближнему побуждала делать добрые дела, и в этом принимала участие вся семья, кроме папы. Дети выросли. Молодые и сильные, они хорошо зарабатывали и помогали многим нуждающимся, которых я старалась находить.

Отец Петр сам любил храм и научил всех любить его и церковную молитву. Благодатная церковная молитва была основным двигателем всей моей жизни, внутренней и внешней. Я так любила христианскую жизнь, что дорожила каждой ее минутой, боялась много спать, чтобы время даром не уходило, вся горела к Богу, много молилась.

Вспоминается такой случай: поехала я к женатому брату. Наступал праздник святых первоверховных апостолов Петра и Павла, а храма там не было. Я узнала, что храм есть верст за пятнадцать и что с шахты, где жил брат, туда ходит только один старичок нищий. Нашла этого нищего и договорилась с ним на следующий день до восхода солнца направиться в церковь.

Утро было прекрасное. Я покрылась белым платочком, взяла палочку и вместе с дедушкой отправилась в путь. проходили деревни, где еще только выгоняли скотину на пастбище, и видя нас идущих в храм, каждый старался дать свою лепту на свечку к празднику. Я не шла, а просто летела, предвкушая Божественную Литургию, и несла эти деньги, как дар доброго расположения сердца этих встречавшихся нам на пути людей, каждый из которых тоже будет участвовать в молитве, если не своим присутствием, то участием в общей свечке. Дошли быстро. Вдали на горе стоял храм, а внизу протекала река. По дороге, с противоположной стороны двигались вереницы богомольцев в национальных костюмах. Картина была необычайной красоты, я вся горела духом. Но когда вошла в храм, сердце мое окаменело, молитвенный дух исчез, я почувствовала в себе нечто страшное. Стала каяться пред Богом, думая, что я, наверное, чем-нибудь прогневала Владыку в пути, и теперь Господь не принимает моей молитвы. Все молятся, некоторые со слезами, а я стояла сзади, как посторонний свидетель, и совершенно не могла участвовать в службе. Было очень горько, и я вышла из храма. Как только я оказалась вне храма, молитва вернулась ко мне, но стоило войти в храм, как я окаменевала и не могла молиться. Я пережила страшные страдания и чувствовала  свое недостоинство. Только когда на Великом входе стали поминать обновленческого епископа, я поняла, что здесь нет благодати, и я почувствовала это всем существом.

Одна моя замужняя сестра уехала с мужем, ребенком и свекровью на север. Через некоторое время получаю от сестры письмо, в котором она рассказывает, что жизнь у нее в семье очень тяжелая — хоть петлю на шею. Сестра расчитывала на мой приезд, надеясь, что я помогу как-то наладить ее жизнь, и батюшка благословил поехать к ней на помощь. Была осень. Моя одежда состояла из осеннего костюма, шляпки и туфель с калошами — я совсем не учла, что еду на север. Приехала в Челябинск, там сделала пересадку на г. Петропавловск и доехала поездом благополучно, несмотря на то, что везла с собой три ящика яблок. Остановилась на постоялом дворе, куда меня привез поезд, но до совхоза, где жила сестра, было еще сто пятьдесят километров, и добираться надо было попутным транспортом. Хозяйка заявила, что транспорт можно прождать и месяц, так как машины туда ходят редко. Тогда я решила поискать храм Божий, чтобы отслужить молебен св. Николаю о помощи в этом деле. Был уже вечер, я с трудом разыскала сторожа, который разметал снег кругом храма, и обратилась к нему за советом. Сказала, что я приезжая и что мне надо отслужить молебен св. Николаю. Он направил меня на колокольню, где жил священник, и тот охотно согласился, спустился, открыл храм, помолился со мной и с миром отпустил. Когда я вышла из храма, было совсем темно, я заблудилась и с трудом отыскала дом, в котором остановилась. Хозяйка встречает меня со словами:

 — Где вы пропадали? Машина едет в совхоз.

Вижу: стоит грузовая машина и около нее трое мужчин. Один из низ спрашивает:

 — Вы пассажир? — Я ответила утвердительно. Тогда он посмотрел на меня, на мою одежду и спросил:

 — Как же вы поедете в кузове, у меня машина едет с литьем, замерзнете, холод страшный.

Откровенно говоря, я ни о чем не подумала. Он молча ушел и вернулся с овчинным тулупом и большим наполненным мешком.

 — Лезь, — говорит, — наверх. — Я полезла. Он вытащил из мешка валенки и овчины. Валенки дал мне надеть, а овчины настелил сзади кабины, получилась целая подушка.

 — Надевай тулуп, — сказал он, — садись на овчины к кабине спиной. — Я так и сделала, и он укутал меня, подняв воротник, который закрыл мне всю голову. Так мы и отправились в путь — трое мужчин и я, а было мне тогда лет двадцать пять. Небо показалось мне высоким, яркие звезды были похожи на горящие огни. Всю ночь я ехала, подняв глаза к небу, молитвенно благодаря Господа и святителя Николая. Приехала к сестре в полном покое и тепленькая, как будто на печке дома сидела. Радостно было на душе — все у Господа дивно, непостижимо.

С помощью Божией в семье сестры все уладилось, и мы вернулись домой уже вместе, но на этот раз попутной машины пришлось ждать очень долго.

Так жизнь моя стала видимо для меня проходить под водительством милости Божией...

 

Продолжение следует...

 

 


 

 

1 Впоследствии В.С. приняла монашество с именем в честь святителя Ермогена, Патриарха Московского, чудотворца.


 
Tags: м.Ермогена
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments