ieris_m (ieris_m) wrote,
ieris_m
ieris_m

Category:

Душа в горах. Ч. 10-2

Продолжение. Начало здесь.
Братия Троице-Сергиевой Лавры на Псху
Из воспоминаний иеромонаха Симона

Часть 2

Пасха
[В течение лета и осени 1990 года братия обосновались на Псху, обустроив скит на хуторе Решева (или, в другом произношении, Решевей) и начали строительство уединенной кельи с храмом на Грибзе. Первую зиму провели небольшии братством монахов и трудников на Решеве. Наступила весна 1991 года.]



В воздухе повеяло сырым подтаявшим снегом. С моря потянуло первым теплом. Жизнь заговорила языком весенних дождей и запахами набухших ольховых почек.
Приближался Великий Пост и вместе с ним трогательно нежный март. На вербах мягкой охрой загорелись пушистые сережки, на кустах лозняка покраснели верхушки ветвей, запахло сырой свежестью, принесенной теплым ветром с далекого моря. Снег потемнел и раскис. Лишь под вечер тропинки твердели, прихваченные легким морозцем. Сердце тихо волновалось от ощущения первого солнечного тепла и от ослепительного вида белых кучевых облаков, поднимающихся все выше и выше над Бзыбским хребтом.
9-2 Решева (К)   9-2 Решева 1 (К)

Скит Решева
Продукты подходили к концу и отец Пимен начал собираться к отъезду в Лавру. К нему присоединились и все наши трудники, захотевшие проведать своих близких. Соловецкого послушника начальник скита тоже взял с собой. С моим другом мы договорились встретиться после Пасхи в Сухуми, когда братья, вместе с архимандритом, приедут поездом из Москвы. После теплых прощаний они улетели рейсовым самолетом в Сухуми. Я закрыл, грустя и радуясь, калитку, над которой сияла литая иконочка Иверской Матери Божией, врезанная моими руками в дугообразную перекладину. Грустил потому, что жаль было расставаться с хорошими близкими людьми, и радовался от того, что остался один и мог вволю молиться среди любимых гор, лесов и безконечного синего неба… <…>

  9-2 (К) 3       9-2 Грибза (К)

... На Грибзе

На Страстной седмице на лошади приехал Василий Николаевич и от имени всех верующих попросил меня отслужить в селе Пасху и заодно поисповедовать всех желающих. Мы договорились с пчеловодом, что пасхальную службу проведем в их доме, а исповедь сделаем в пятницу и субботу. За два дня до Праздника я отправился по весенней тропе на Псху в подряснике, епитрахили, со Святыми Дарами на груди и с рюкзаком за спиной, в котором лежали служебные книги. Апрельское утро было согрето мягкими лучами солнца, наполнено голосами птиц и напоено запахами молодой листвы и свежей зелени.
Идя по тропе, я часто останавливался в восхищении – могучая река плавным поворотом пересекала широкую долину с белоствольными буками и каштановыми лесами по ее обрывам. Прибрежные поляны пестрели россыпями первоцветов и подснежников. С четками в руках я подолгу стоял на лужайках, открытых ласковому весеннему ветру, и с благоговением к дивному миру Божьему молился – то молча, то вслух, не в силах удержать восторг от созерцания этой красоты.

4 тропа 21

Тропа вдоль Бзыби

И все же волнение и робость перед встречей с верующими на Псху не покидали меня. Ведь некоторые из них еще помнили старых монахов, пред которыми я благоговел и не держал даже в помыслах сравнивать себя с ними. Имея за плечами незаконченную семинарию, я не представлял, какие у нас сложатся отношения с верующими, которые на голову выше меня? Получится ли у меня Пасхальная служба? К сожалению, петь я не умел и еще путался в последовании богослужений, а народ на Псху, как я успел заметить – знаток в службах, и поет какими-то своими странными гласами, справлюсь ли я? В общем, сомнения одолевали меня…
На исповедь пришло очень много людей. Большинство из них я видел впервые. Все они были крещены с младенчества. Некоторые в суете утратили ревность к молитвам и постепенно охладели в своей вере, так как церковь на Псху еще в тридцатые годы разрушили коммунисты, а ближайший храм находился в Сухуми. Но, тем не менее, среди них я увидел глубоко верующих людей, которые являлись чадами очень известного почившего Старца Саввы из Псково-Печерского монастыря. Кроме того, спустились с горного хутора две старушки-сестры Мария и Настя [1], бывшие странницы, жившие в уединении со своим братом . Они удивили меня тем, что неожиданно оказались большими почитательницами отца Кирилла, которого посещали несколько раз, когда он приезжал в Сухуми к нашей матушке Ольге и диакону. Они сразу взяли с меня обещание посетить их хутор, расположенный в семи километрах от Псху в верховьях одного из ущелий. Одна старица была чадом Епископа Зиновия, Глинского старца, скончавшегося в Тбилиси.
Хотя Пасхальное богослужение мы назначили на ночь, народу набилось в комнату очень много, так что к двенадцати часам ночи часть людей стояла в смежной комнате, в окна с улицы смотрели незнакомые лица. Василий Николаевич получил обязанности пономаря, а его жена, обладая хорошим голосом, пела на клиросе. К полуночи суматоха стояла великая. Пока в большой комнате читали Деяния, а затем пели Пасхальную полунощницу, мне пришлось исповедовать тех, кто не попал в предыдущий день на исповедь. Наступило время начинать Пасхальную службу, а я уже охрип и волновался.
– Дорогие братья и сестры! – Обратился я ко всем присутствующим. – Чтобы все было чинно и благопристойно, сделаем так: вот здесь у стола с книгами у нас есть небольшой клирос. Так пусть наши певцы и поют, а все остальные пусть слушают и молятся! Хорошо?
– Нет, мы все хотим петь! – Выступила вперед бойкая странница. Ее поддержало множество протестующих голосов. – У нас всегда все пели!
– Ну, ладно, как хотите… – Смирился я. – А службу знаете?
– Знаем, знаем! – Зашумели все.
Да, такой Пасхи я себе даже представить не мог: на каждое прошение ектиний все собрание верующих громогласно отвечало «Господи, помилуй!» Херувимскую песнь пели, кажется, все – от мала до велика. Я словно попал в какую-то древнюю христианскую церковь, о которой лишь читал в Церковной истории. Благодать, казалась, плавала в воздухе вместе с ладанным дымом. Когда после Слов Святителя Иоанна Златоуста началось праздничное христосование, слезы выступили на моих глазах. От возгласов «Воистину воскресе!» дрожал весь дом. Слава Богу, Святых Даров оказалось достаточно и всех удалось причастить. Несколько частиц я оставил для больных, к которым намеревался отправиться днем.
После службы все сообща накрыли длинный стол, а так как по нашему уговору, спиртных напитков не ставили, то Пасхальное угощение состояло из куличей, крашеных яиц, местного сыра сулугуни, творога, домашних салатов, приправ, чая и сладких пирожков. Женщины хлопотали над угощением всю субботу.
– Батюшка, можно мы псалмы споем? – Обратились ко мне сидящие за столом.
– А что это такое? – Не понял я.
– Ну, это вроде как духовные песни…
– Давайте, давайте, с Богом!
Впервые мне довелось услышать трогательное пение духовных стихов «Помоги мне, Боже, крест свой донести», «Был у Христа младенца сад», «Гора Афон, Гора святая!», «Прости меня, святая келья». Когда мои новые друзья запели «Странника», где говорилось о человеке, ищущем Бога и отважно идущим навстречу жизненным испытаниям, из моих глаз хлынули слезы, которые я не смог удержать.

Ты куда идешь, скажи мне,
Странник, с посохом в руке?
Дивной милостью Господней
К лучшей я иду стране.

Через горы и долины,
Через степи и поля,
Через лес, через равнины,
Я иду домой, друзья.

– Батюшка, что ты плачешь? Ты и так уже монах и в уединении живешь! А мы люди грешные, это нам надо плакать! – Стала утешать меня пожилая женщина, чадо Владыки Зиновия.
Присутствовавшие наперебой принялись утешать меня. Эти песни почему-то взволновали меня до слез и коснулись в душе чего-то очень сокровенного и важного, что пока еще скрыто хранилось в ней недосягаемым для моего душевного взора и понимания.
Утром меня повели причащать парализованную женщину, а семидесятилетние странницы, взвалив на свои худенькие плечи двадцатилитровую канистру с керосином и такой же по весу мешок продуктов, быстрым шагом удалились в лес, напомнив мне, что я непременно должен побывать у них в гостях. Заметив мой удивленный взгляд, Василий Николаевич с гордостью сказал:
– Это наши подвижницы!
Немного отдохнув, в полдень я отправился к трем «отшельникам». Тропинка пять километров тянулась вдоль небольшого ручья, приветливо журчащего в камнях, а затем взяла круто вверх. Остановившись отдышаться, я еще раз подивился тому, как здесь смогли пройти две пожилые женщины с таким тяжелым грузом. Путаясь в зарослях папоротника, я выбрался наверх, перейдя по камням звонкоголосый ручей.
Передо мной лежала широкая ровная поляна с растущими на ней старыми ореховыми деревьями. В просвете леса возвышалась исчерченная снежными полосами величественная вершина – Шапка Мономаха. Маленький домик стоял под горой, густо заросшей пихтовым лесом, уходящим в высокие голубые дали. Вид был изумительный. На мою молитву из дверей вышли две старушки-сестры и, взяв благословение, проводили меня внутрь.
– Христос Воскресе! – Приветствовал меня радостными возгласом с топчана грузный старик в старинной рубахе и с четками в руках, по которым он не переставая молился.
– Это наш молитвенник Виктор! – Объяснили мне сестры. – Он ходить не может, извините его, батюшка!
Из рассказа их брата выяснилось, что этот глубоко верующий человек – ветеран Отечественной войны, воевал в разведке. На войне он и уверовал.
– Когда я поверил во Христа, мне уже ничего не было страшно! – Улыбаясь говорил он. – Видя, как меня хранит Бог, начальство относилось ко мне с уважением, так как каждый раз из разведки я притаскивал «языка». Но, правду сказать, война есть война и приказ у нас был один – не панькаться! Пришлось всякое повидать, прости меня, Господи! А когда демобилизовался, то обнаружил, что ни дома, ни родителей нет, все погибли… Остались только сестры, так и начали вместе странствовать…
Виктор поглядел на меня теплым взглядом и как-то по-особенному, с любовью в голосе, сказал:
– Очень любили мы Глинскую пустынь… От отца Серафима Романцова молитву получили и благословение жить на Псху в уединении. После узнали и отца Кирилла, когда побывали у матушки Ольги в Сухуми.
Во время нашей беседы сестры наперебой угощали меня кислым молоком и свежим сыром:
– Кушайте, батюшка, кушайте! Виктор долго может рассказывать… Вы у нас сегодня переночуйте, чтобы нашего Старца утром причастить! У него ножки больные и он на Псху уже не может ходить, за ним сестра смотрит… Одна я в суете жизнь провожу, грешная! – Поведала мне старушка, притащившая на себе только что двадцать литров керосина.
– Как же вы не надорвались, Настя?
– Ничего, мы люди привычные! – Засмеялась она, прикрывая рот рукой.
Другая сестра, Мария, была молчаливее и шепотом творила Иисусову молитву.
До вечера мы читали монашеское правило и каноны ко Причастию, Евангелие и Псалтирь. К ночи я уже почувствовал, как у меня слипаются глаза.
– Ложитесь, батюшка, вот сюда! – Указала мне молчаливая сестра лежанку на русской печи.
– Зачем же на печь? Я и на полу могу переночевать!
– Нет, нет, родимый, на печи у нас почетное место! Правда, старец? – Обратилась она к Виктору.
Тот молча кивнул головой, давая понять, что вопрос исчерпан. Я заснул на печи, слыша как еще долго молятся шепотом мои пустынножители. Утром бывший разведчик и странник с большим благоговением причастился и со слезами на глазах обнял меня:
– Слава Тебе, Боже, за все! Наконец, мое желание исполнилось, чтобы на Псху был священник…
Сестры согласно закивали головами:
– Да, батюшка, как он молился об этом, если бы видели! И днями и ночами только об этом у него молитва была! И вот Господь прислал вас на Псху для нас, грешных…
Мы долго прощались, все трое перекрестили меня на дорогу, насовав в рюкзак домашних угощений… <…>
Идя вниз по тропе я был погружен всем сердцем в тот благодатный молитвенный дух, который пребывал в их доме и, казалось, во всей окрестности. Опасная тропинка, которую я благополучно миновал, ушла влево и затерялась в густом лесу.
На Псху в доме пчеловода я обнаружил большое собрание верующих, ожидающих моего возвращения.
– Батюшка, а мы ждем вечернюю службу, чтобы с вами помолиться!
Лампады в углу пред образами сияли тихим светом, самодельные благоухающие медом свечи горели на аналое, книги были раскрыты. Осталось только присоединиться к просьбе собравшихся. После вечерни все, пришедшие на службу, еще немного попели духовные «псалмы». В ушах, в сердце и в душе все смешалось в одно непрестанное Пасхальное песнопение. Умилило благоговейное отношение одной пожилой женщины: она пела на клиросе с большим молитвенным чувством и никогда не поворачивалась спиной ни ко мне, ни к церковным книгам, от которых с большим благоговением всегда отходила пятясь и шаркая ногами в стареньких туфлях. Пели, в основном, женщины. Мужчины, большей частью, стояли позади и в дверях. Заглянул на вечернюю службу и Валерий, поселковый милиционер. Постоял, послушал и молча вышел. Жена его пришла со своей маленькой дочкой и быстро присоединилась к верующим женщинам. Удивительно, что муж этой женщины впоследствии стал моим самым лучшим другом. Но до этого времени нужно было случиться еще очень многому.
Следующий день прошел в хождении по гостям и в праздничных поздравлениях. Долго засиделись за чаем у Шишина, старшего лесничего, где пришлось познакомиться с его сыновьями, а также родственником с хутора Санчар, парнем богатырского сложения, настороженно разглядывавшим меня. Он завел дискуссию о том, что Зарубежная Церковь лучше и правильней Московской Патриархии. Я отвечал, как умел. Выяснилось, что на Псху, на удаленном хуторе, существует целая группа верующих, придерживающихся Зарубежной Церкви. Лесничий посматривал на нас, прищурив левый глаз. В конце беседы, прошедшей, впрочем, довольно мирно, зарубежник смирил тон и добродушно подвел итог:
– Как бы там ни было, думаю, мы подружимся!
Позвал меня в гости и инженер, следящий за работой сельской электростанции, седой медлительный мужчина, пенсионер, чадо отца Саввы. Очень набожный и благоговейный, он долго расспрашивал меня об Иисусовой молитве и с увлечением рассказывал о встречах со своим духовником, немного утомив подробностями их бесед. Заодно пришлось побывать в семье печника – веселого балагура и шутника. Его жена пела на клиросе и работала секретарем в сельсовете.

Псху

Нагруженный подаренными сырами и банкой кислого молока, на обратном пути я зашел в гости к пожилой женщине молитвенного вида, одетой во все черное, чадо Владыки Зиновия, где с радостью оставил ей часть продуктов. Переполненный впечатлениями и сильно уставший, я вернулся под вечер в дом Василия Николаевича под мычание пришедших с пастбища коров. <…>

[1] Впоследствии монахини Марфа и Мария и схимонах Лазарь.

Духовник отец Виталий
…[Прошло некоторое время после Пасхи. После Светлой седмицы Василий Николаевич с сыном привезли мешок картошки и плугом вспахали огород в скиту на Решеве. С помощью своего соседа Ильи Григорьевича отец Симон посадил огород…]
<…> Собравшись, утром я улетел в Сухуми к моим добрым знакомым – матушке Ольге и дьякону Григорию. Они обняли меня как близкие родные люди и усадили за стол. Матушка налила полную тарелку борща:
– Ешь, батюшка, от пуза…
– Да мне никогда столько не съесть!
– А ты съешь. Отцы наши умели и поститься, и много есть!
– Ну, так то отцы… – Пытался сопротивляться я.
– Ольга, пусть ест, сколько может, что ты мучаешь монаха? – Вставил свое веское слово отец Григорий.

О. Виталий 6

Матушка снова начала разговор о своем Старце, отце Виталии, жившем в Тбилиси у Владыки Зиновия. На стене висела фотография, где старец был снят во время Литургии очень впечатляюще: молитвенное лицо и ясные проникновенные глаза.
Матушка принесла мне большую пачку писем отца Виталия и дала их на ночь почитать, предупредив, чтобы я никому о прочитанном не рассказывал. Из писем мое сердце ощутило его огромную любовь и сострадание к людям. Стало ясно, что писал их человек удивительной судьбы и огромных Божественных дарований. Некоторые письма Старца меня потрясли: в них он сообщал, что Советский Союз скоро рухнет, после чего в Абхазии начнется война с Грузией. Все мы понимали, что сроки власти коммунистов подходят к концу, но что это произойдет так скоро, как-то не верилось. Предупреждениям отца Виталия тогда я не придал особого значения. Мало ли что может произойти и вряд ли это случится так скоро…
Добрая матушка предложила мне написать письмо Старцу в Тбилиси, уверяя, что это только поможет нам в наших попытках начать жизнь пустынников.
– Лучше него, поверь, никто не знает, что такое пустыня! – заявила она. – Мой тебе совет: съезди к Старцу в Тбилиси!
– Матушка, мне неудобно после отца Кирилла ехать к другому духовнику, хотя я его очень уважаю! А письмо мне бы хотелось ему написать, только сначала спрошу благословения у своего батюшки…
Отцу Кириллу я позвонил с городского почтамта.
– Письмо написать можно, – ответил батюшка и добавил: – он настоящий пустынник!
Матушка Ольга тем не менее настаивала:
– Ты бы все-таки съездил к Старцу!..
Возможно, я бы поехал в Тбилиси, но уже на следующий день приезжали братья вместе с архимандритом, и я остался. <…>

Зима [1] и ее трудности
[Во время абхазо-грузинской войны 1992–93 гг. основная часть братии уехала с Псху, о. Симон по благословению своего Старца остался. Линия фронта не дошла до Псху, но жителям сполна пришлось пережить опасности, лишения и скорби военного времени. ]

в келье на Решеве

Келья в скиту Решева

<…> На Рождество мне снова пришлось отправиться на Псху по глубокому снегу, в котором охотники проложили глубокую тропинку. Когда нога соскальзывала с тропы, то приходилось иногда погружаться в снег по пояс. На Псху решила пойти и моя соседка, старушка Мария, пользуясь случаем, что меня вызвались проводить Василий Николаевич с сыном. Праздник прошел торжественно и по-деревенски умилительно. На Рождество дети читали Рождественские стихи и слушать их было весьма трогательно. Причастив больных, а также молитвенника Виктора на уединенном хуторе, я зашел причастить Евдокию, маму Василия Шишина.
У нее, в жарко натопленной комнате, сидело несколько верующих женщин. Старушка не выпускала из рук четки и лицо ее выглядело теперь совсем по-иному, чем я видел раньше. Оно все светилось тихой духовной радостью:
– Батюшка, спасибо вам! Не знаю, как вас благодарить… Слава Богу и Матери Божией, что молитва как-то сама собой привлеклась в сердце! Читаю и не могу оторваться… – Поделилась пожилая молитвенница своим счастьем. Женщины наперебой подтвердили, что у этой подвижницы молитва почти безпрерывная:
– Как рядом с ней хорошо, батюшка! Вот приходим и сидим возле нее, а она молится!
Я поисповедовал Евдокию, а когда гости вышли, она причастилась с большим умилением… <…>
У дома Евдокии меня ожидала благочестивая семейная пара – муж с женой, с которыми стояла и моя соседка Мария. Эти люди попросили поисповедовать и причастить их престарелого отца, живущего уединенно на краю села. Все вместе мы отправились к нему домой. Нас встретил, шаркая распухшими ногами, старичок с очень добрым лицом.
– Зовите меня Алексеем, батюшка. – Представился он.
Ходить ему было нелегко – его ноги за день отекали так сильно, что он еле передвигался. Тем не менее, Алексей сам колол дрова, носил ведрами воду и еще держал корову. Некоторое время наша компания посидела за чаем. Разговорились.
– Всякое в жизни было, – не торопясь вел беседу сын Алексея, коренастый, знающий цену словам человек. – И гонения на Церковь пережили, и войну, да мало ли чего… Хорошего от людей не много видели, а дурным никого не обидели. Так и живем…
Быстро стемнело и нам пришлось остаться на ночь у доброго хозяина. В комнате с образами в углу было тепло и тикали «ходики», как в моем далеком детстве. За ужином этот старичок поведал мне, что за день он старается прочитать всю Псалтирь и делает так уже много лет, потому что у него к Псалтири большая любовь.
– А как вы ее читаете, сразу или частями? – Поинтересовался я.
– Когда как, батюшка. Больше, конечно, частями. Так за день потихоньку и прочитываю… Хотите вечером со мной почитать Псалтирь? – Я согласился, желая помочь пожилому человеку в чтении. Когда мы подошли к святому углу, где на аналое перед иконами лежала большая старинная Псалтирь, хозяин попросил нас с Марией слушать и молиться, а читать будет он сам.
Старушка и я стали позади нашего чтеца и приготовились слушать. Но, что мы услышали, невозможно было назвать чтением. Это больше походило на размышление вслух. Каждое слово Алексей произносил медленно и внятно, стараясь глубоко вникнуть в его смысл. Некоторые понравившиеся ему стихи псалма он повторял несколько раз, стараясь запечатлеть их в своем сердце. Иногда, над какими-либо стихами, он принимался тихо всхлипывать, словно ребенок. Мы с Марией старались хранить молчание, не желая чем-либо помешать такому умилительному чтению Псалтири.
Прошло два часа. Я поглядел на мою соседку, она явно клевала носом. Пробудившись, Мария показала мне глазами, что у нее уже нет сил дожидаться окончания чтения. Я попросил у чтеца прощения, что перебиваю и сказал, что моя спутница сильно устала от долгой тяжелой дороги. Старичок отвел ее в комнату, где стояла простая железная кровать, и мы вновь приступили к чтению Псалтири, перемежаемому плачем чтеца. Слушая его тихий дрожащий голос, на мои глаза невольно наворачивались слезы. Чтение книги с семнадцатой кафизмы началось у нас где-то около восьми вечера, а к часу ночи мой недюжинный старичок дочитал Псалтирь до конца.
– А сколько времени у вас уходит ежедневно на чтение Псалтири? – Полюбопытствовал я.
– Часов десять-двенадцать, но, конечно, с перерывами по хозяйству. – Смиренно ответил чтец. Я обнял его с чувством глубокого уважения:
– Помоги вам Господь, дедушка! Я впервые вижу и слышу такое проникновенное чтение!
– Да, стар стал, силы уже не те! – Посетовал старичок. – Раньше я читал за день по два раза эту книгу…
Заснул я в ту ночь мгновенно. Сил уже не осталось ни на что. А хозяин еще долго гремел ведрами и выходил к корове. Так я и заснул под медленное шарканье его ног.
В семь утра хозяин разбудил меня: он был готов к исповеди и Причастию:
– Я уже прочитал немного, несколько кафизм. Можно мы вместе почитаем еще одну кафизму?
– Конечно, можно! – Поспешил сказать я.
Мария промолчала. После чтения кафизмы, такого же неторопливого, с остановками и плачем, Алексей долго и со слезами исповедовался за всю свою долгую жизнь, сказав напоследок:
– Пролетели семьдесят два годочка, будто два денечка! Словно все это приснилось… Можно так сказать: чего никогда не было, того и не стало! Спаси нас всех Господи!
Причастился он с умиленным лицом и сердцем. Часам к одиннадцати пришел его сын со своей женой. Они пригласили нас к себе на завтрак. Мы распрощались с удивительным чтецом Псалтири и по дороге я высказал его сыну мое удивление такому молит венному подвигу.
– Да, он очень любит Псалтирь! В ней вся его жизнь. После похорон жены он сильно сдал и ноги стали отпекать. А раньше папа читал по две Псалтири в день! – С уважением в голосе отозвался мой спутник.
– Какое сильное духом и самоотверженное поколение! Таких людей редко встретишь в жизни… – Заметил я. – Вообще, люди здесь на Псху удивительные!
– Это точно! – Одобрительно отозвались супруги.
Все жители были потомки русских солдат начала двадцатого века. То, что нынешнее поколение родилось и выросло на Псху, помогло этим людям сохранить веру и традиции предков. Таких русских людей, нравственно чистых и здоровых, я знал только в Сергиевом Посаде, но, конечно, более оторванных от своих корней. <…>

[1] 1992–1993 гг.

Первое крещение
Весь Великий пост [1] прошел в борьбе с сорняками в огороде и с помыслами рассеянности в душе.
– Батюшка, люди зовут вас прийти на Псху, если можете! – Крикнул мне Василий Николаевич из-за изгороди, заметив меня в огороде с мотыгой.
– Хорошо. Только я еще картошку не всю прополол…
– С картошкой мы вместе быстро справимся. – Ответил пчеловод, слезая с лошади. – Еще одна мотыга имеется? Давайте ее мне!
Проходя рядок за рядком, так что я еле успевал за ним, Василий рассказывал:
– Детишки у нас есть, с хутора Ридза, некрещеные. Родители просят их окрестить после Пасхи…
– Я еще никого ни разу не крестил, Василий Николаевич! Но детей покрещу с радостью…
– Значит договорились! – Утвердительно сказал мой помощник. – А урожай у вас будет хороший, сразу видно! – Заметил он, оглядывая прищуренным глазом огород.
– Слава Богу, Василий Николаевич, и вам спасибо за помощь…
Пасха прошла на одном дыхании, пришло почти все село. <…>
Детей на крещении было четверо: две девочки семи лет, мальчик десяти лет и младенец, который беспрерывно плакал. В первую очередь мы начали подыскивать крестников для детей. Среди взрослых возникла оживленная дискуссия по этому поводу, так как на Псху родственные отношения имелись почти в каждой семье, а я углубился в требник, стараясь запомнить последование Крещения. Для младенца мы нашли большой алюминиевый бак, а для детей решили нагреть ведро теплой воды. На эти дни пришло похолодание, начались продолжительные дожди. Даже в комнате еще было зябко. Детям сшили белые рубашечки и выглядели они очень симпатично. Затопили в углу железную печь и стало совсем уютно, когда я зажег свечи. В дверях, кроме родственников, толпились любопытные.
С волнением мне удалось справиться. Немного путаясь в тексте и сверяясь по книге с чином крещения, я благополучно провел этот чин до конца, где пришлось снова поволноваться. Детей я облил по три раза из большого ковша, а с младенцем вышло много хлопот. Я никак не мог взять его поудобнее, так как боялся что ребенок выскользнет у меня из рук и захлебнется. На руках он сразу перестал плакать. Для страховки я зажал младенцу носик рукой и три раза окунул в теплую воду. Когда детей после причащения Святыми Дарами, поставили поближе к печи, чтобы дать им обсохнуть, в комнате воцарилась благоговейная тишина.
– Господи, какие они красивые, словно ангелочки! – Прошептал умиленно чей-то женский голос.
Я впервые увидел чудо преображения благодатью человеческой души так ясно и очевидно, чего ранее не мог даже вообразить, изучая семинарские учебники. Таинство крещения оставило в душе незабываемый след тонким и нежным ощущением неземной благодати, сошедшей на детей и передавшейся моему сердцу и сердцам всех присутствующих при этом священнодействии. Перед крещением это были обычные милые дети, как и все остальные. Сейчас перед нами стояли небесные существа с удивительно прекрасными лицами и сияющими лучистыми глазами, чем-то неуловимо действительно похожие на ангелов. Краше таких человеческих лиц, преображенных небесной красотой, я еще никогда не встречал в жизни. Еще несколько дней, пока я был на Псху и причащал больных, лица этих детей светились тихим светом внутренней красоты и радости, исполненные Божественной благодати. Когда я их увидел уже летом, они снова стали обыкновенными сельскими детьми. <…>

[1] 1993 г.

Конец войне, но не бедам
<…> И все же конец войны поразил своей неожиданной тишиной. После жуткого грохота орудий и бомбардировок вновь стало слышно стрекотание кузнечиков в траве, журчание сельских ручьев, пересвист синичек в лесу. До этой поры все звуки, кроме артиллерийского гула, словно доносились через какую-то глухую преграду и не воспринимались так живо и отчетливо, как после окончания войны. <…>
Мирная жизнь наконец-то пришла на Псху. В дом к пасечнику набилось много народу. Людской радости и восторженным поздравлениям в связи с окончанием войны не было конца. Удивительно, что никто из воевавших из села на фронте не погиб, все живыми вернулись домой. Основной вопрос, который теперь волновал собравшихся, заключался в следующем: как жить дальше? Общее мнение верующих выразилось в одном пожелании: «Конечно, строить Церковь на Псху в благодарность Матери Божией!» Это решение поддержали все. Для нас полной неожиданностью стало заявление милиционера. Ему достался трофейный грузовик «Урал» и Валерий предложил свою помощь в подвозке лесоматериалов, а также продуктов из Сухуми для всех жителей. С ним пчеловод и я договорились ехать в город через Ауадхарский перевал. На этом долгие и радостные переговоры закончились и мы отправились спать. <…>
На «Урале» [мы] двинулись в путь по давно наезженной дороге, где Валерию пришлось взрывами гранат расчищать путь. В Гудаутах мы распрощались с милиционером и на электричке с разбитыми стеклами прибыли в Сухуми.
Вид города со стороны обстрела был ужасающим. Разрушенные дома, выжженные сады и сгоревшие многоэтажки выглядели очень уныло. Нарядный и веселый белый город канул в небытие, как и вся прошлая жизнь. Матушка и дьякон с любовью обняли нас и благодарили за привезенный мед. От радости видеть близких людей живыми у меня полились слезы из глаз, как я ни пытался их удержать. И все же беды не обошли этих людей стороной. Их помощник попал при обстреле улиц под снаряд и его убило на месте. Другого помощника, который до войны помогал нам в скиту, убили грузины, когда он пытался защитить двух девушек от посягательств обезумевших вояк.
– А мы вот, живем… – вздохнул диакон. – Всю войну ходил на службу в храм под выстрелами. А когда Сухуми штурмовали абхазы, вообще, творилось не пойми что. На одной стороне улицы сидели грузины, а на другой – абхазы. Иду по улице, а абхазы и грузины кричат: «Эй, отец, иди домой! Убьют!» А я им отвечаю: «Ребята, ваше дело – воевать, а мое – Богу служить!» Так и ходил до победы…

М.Ольга3

– А тебе письмо от отца Виталия! Перед самой войной пришло… – Сияя глазами, сказала хозяйка. – Сейчас принесу, почитаешь в уголке…
Я открыл письмо и углубился в содержание: «Возлюбленный во Христе, отец Симон, на твои вопросы, что самое главное в духовной жизни, сообщаю: самое главное – это молитвенная практика. Что такое практика? Суметь приготовить душу к мытарствам, чтобы она прошла их без задержек. Как мы можем это сделать? Мы можем это сделать, если на мытарствах вспомним о Христе. Как нам вспомнить о Христе в этот страшный момент? Если при жизни стяжаем Иисусову молитву. Как ее стяжать? Покаянием. Это первое, чему начал учить Господь: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное!» А соединить ум с сердцем – значит направить его на правильный путь, чтобы он вернулся в место его постоянного пребывания. Если он уходит, возвращай его туда снова и снова. Постепенно он привыкнет возвращаться в сердце и начнет пребывать в своем естественном состоянии, то есть в сердце, где живет Христос. Если в таком трезвении упражняться настойчиво, то ум будет со временем оставаться там без всяких усилий. С любовью во Христе, грешный архимандрит Виталий».
Взволнованный прочитанным, я поделился с матушкой удивительной проницательностью великого подвижника.
– У меня еще есть письма от него. Я их никому не показывала. Но раз ты полюбил нашего дорогого Старчика, можешь их почитать…
Она принесла мне пачку писем от отца Виталия, написанных ей до войны. До вечерних сумерек мы вместе с ней читали их за столом, над которым тускло светила лампочка без абажура. Здесь было над чем подумать. Отец Виталий сообщал, что после окончания войны Грузия снова будет пытаться захватить Абхазию, но это ей не удастся. После бегства грузин на побережье появятся турки. После развала Советского Союза начнется война на Северном Кавказе. Но самые большие бедствия следует ждать в России, где разразится жестокая гражданская война, в которую втянутся все большие страны. Бедствия будут неимоверными. Людей останется очень мало. Россия уцелеет, хотя по размерам станет очень небольшой. Светом Православия она будет светить всем людям. <…>

«Пресвятая Богородице, спаси нас»
<…> В это же время [1] мне удалось посетить моих родных, ставших мне вторыми родителями – матушку Ольгу и дьякона Григория. Они выглядели печальными и потерянными:
– Нету, нету больше с нами духовного отца нашего Виталия! – Заплакала женщина, закрываясь концом теплого платка. – Оставил нас дорогой наш батюшка [2] …
– Ну, опять слезы… – Пробурчал дьякон. – Да он теперь на Небесах с Богом! И еще больше будет о нас молиться…
– Так-то оно так, но как теперь жить будем?
– Ничего, Бог не оставит! – Успокаивал ее, как мог, отец Григорий.
Иди в хату, Симон, отдыхай с дороги…
В комнату вошла заплаканная Ольга:
– Вот, еще нашла письма Старца, последние… Хочешь почитать?
– С удовольствием, матушка…
– Поминай его как схиархимандрита Виталия. Это сейчас мы все привыкли звать его – Виталий да Виталий… А по монашескому постригу он вообще-то всегда для меня Венедикт был.
Долго я читал эти удивительные мудрые письма и делал выписки, из которых сохранилось несколько дорогих мне поучений: «Источник истинного счастья – только благодать Христова, все остальное – химера. Как только прекратишь осуждать, все люди становятся подобны ангелам. Когда отвергнешь зависть и обиды, все вокруг становится раем». И еще: «Если не будешь близок со своим истинным Спасителем и Другом – Христом, то в скорбях оставишь мир, который есть лишь временный попутчик. Если не научишься мудро править своей жизнью с помощью заповедей Евангелия, то она будет править тобой, словно неразумным младенцем. Если не цепляешься за мечтания, душа становится смиренной и в ней начинает жить Христос».
На отъезд мы сообща отслужили панихиду по Старцу и расстались, утешенные доброй памятью об этом святом человеке. Мне все время вспоминалось одна строка из его письма: «Мой возлюбленный брат, если по-настоящему услышишь хотя бы одну заповедь Евангелия и исполнишь ее на деле, непременно спасешься». Спасибо тебе за все, дорогой незабвенный отец Виталий!.. <…>

[1] Очевидно, в начале 1993 года.
[2] Схиархимандрит Виталий отошел ко Господу 1 декабря 1992 года.



Продолжение следует.
Tags: Абхазия, Душа в горах, Псху, фото
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments