ieris_m (ieris_m) wrote,
ieris_m
ieris_m

Архимандрит Георгий

Сегодня в Даниловом монастыре празднуют память преподобноисповедника Георгия - духовного отца м.Екатерины (Чичериной). Он скончался в 1932 г., на обратном пути из ссылки, и прославлен в 2000 г. Икону к прославлению написала Вера Трубина. После изрядных творческих мучений получилось вот что, многим икона нравится:



Отрывок из воспоминаний м.Екатерины об о.Георгии (опубликованы в кн."У Бога все живы", 1996 г.):

  В двадцатые годы нашего беспокойного века жили в Москве на Смоленском бульваре трое: брат мой Алеша, его жена Женичка и я — школьница Лена.
  Алеша с Женичкой были счастливы, красивы, молоды, любили друг друга, веселы, довольны скромным своим уголком и жили, как многие в то время: ездили в гости, сами принимали гостей, посещали театры, по большим праздникам бывали в церкви. Увлекались Блоком, театрами Вахтангова и Камерным.Я училась в последних классах семилетки, но, главным образом, бегала в театр с подружками. Второй МХАТ кружил голову “Гамлетом”, постановками Диккенса. Занятия школьные были на втором плане, а театр — в центре всех жизненных интересов. Туда проникали всеми способами без билетов, да и где их наберешься, когда по пять раз в неделю посещали спектакли.

  Жили мы дружно, беззаботно и весело. В день зарплаты Алеша приходил домой сияющий, нагруженный пакетами. Женичка искусно пекла пироги и даже куличи прямо в топке голландской печки, которая топилась тут же, из комнаты. Скромность обстановки декорировалась цветными ситцевыми платочками, но со стены строго смотрел портрет кисти Боровиковского, а с другой — гравюра Рембрандта.
  На все лето мы уезжали в деревню. Так шли годы...
  Но вот Женичка заскучала, чего-то стало не хватать ей, она и сама не понимала ясно, чего именно. Говорила: “Мне не хватает духовной жизни”. Алеша тревожился, предлагал учиться. Но нет, не то... Она стала задумываться. И в глубине памяти все чаще возникал облик давно забытой гимназической подруги, над которой все подсмеивались и звали “поповной” за ее религиозность. Она тогда говорила о каком-то Даниловом монастыре.
  Женичка стала расспрашивать, есть ли такой? Все больше знали Донской, но кто-то подтвердил, что есть и Данилов. Постепенно выяснилось, где он находится и как до него добраться. И вот, наконец, она стоит у Святых врат. На них изображен эпизод из жития святого благоверного князя Даниила. Смотрит, задумалась, углубилась в себя... Тут кто-то тронул ее за плечо. Обернувшись, она увидела статную и благообразную женщину средних лет. “Вам надо к о. Георгию”, — сказала она. — “Кто он и где его найти?” — “Я вас провожу, пойдемте”.
  Они прошли за ограду, затем налево, по садовой дорожке дошли до двухэтажного храма, прошли в его открытые железные двери, и незнакомка указала Женичке на внутреннюю дверь, куда предложила войти. Обернувшись к своей спутнице, Женичка хотела о чем-то ее спросить, но увидела, что та удаляется по дорожке к Святым вратам. “Куда же вы?” — окликнула Женичка. Та оглянулась с тихой улыбкой и сказала: “Мне-то не надо, это я вас проводила”. С тем и ушла. После этого Женичка никогда больше ее не встречала.
  Войдя в указанную дверь, Женичка оказалась в описанном выше небольшом коридорчике с четырьмя дверями. В одну она вошла, другая вела вглубь и была заперта, слева еще дверь, и еще одна вправо, — к ней вели несколько ступенек. По правой стене стоял диванчик, над диванчиком большой поясной образ преподобного Серафима в простой раме. На диванчике сидело несколько женщин.
  Тишина... чего-то ждут...
  Не успела Женичка как следует осмотреться, да и чувствовала себя словно во сне, как дверь справа отворилась и по ступенькам спустился старец. Лицо его излучало свет и удивительную доброту.
  Он подошел прямо к ней, благословил и сказал: “Вам надо поисповедаться”, — и тут же назначил день и объяснил, куда прийти. Затем обратился к другим.
  Так началась новая, духовная жизнь Женички. В душе не осталось и следа томления.
  Она постоянно теперь посещала Данилов монастырь, все чаще и чаще, и вот уже нет желания идти в театр. Алеша огорчается, обижается, ходит один, наконец, чуть не плачет: “Женичка, тебя постригут там в монахини!” И уже ревниво относится к монастырю и к о. Георгию. А о. Георгий передает ему приветы, просфорочки, приглашает попить чайку. Алеша нехотя идет, хмурится...
  Наступает время, и о. Георгий говорит Женичке: “Алеше надо причаститься”. А тот медлит, нервничает... И вдруг на лице его появляется какое-то заболевание. Все оно покрывается гнойной коркой. Женя рассказывает об этом о. Георгию, а он отвечает: “Ведь я же говорил, что ему надо причаститься”. И Алеша пошел. После Причастия все сошло с лица. Постепенно он горячо полюбил о. Георгия.
  Между тем, я все бегала в театр, в школе увлекалась кружком драматизации по системе К.С. Станиславского, делала успехи, выступала на школьных спектаклях, и, наконец, решение созрело — быть артисткой! Создать собственный театр, свою систему, ставить сказки Гофмана, например, “Кота Мурра”, никогда не выходить замуж и всю жизнь отдать искусству. Я и три мои подружки-театралки дали торжественное обещание быть верными по гроб театральному искусству.
  В ту пору я была несколько раз в Данилове, прониклась красотой и высотой монастырской службы, была тронута всей обстановкой, но позиций не сдавала, — театр оставался моей душой, однако подружкам я говорила: “Девчонки, если у нас с театром ничего не получится, вот еще где жизнь интересная!” Девчонки слушали недоверчиво, заглянули разочек на службу в Данилов монастырь и остались холодны. Впрочем, одна из них поговела в монастыре: мама одела ее в темный платочек, по всем правилам...
Приближалась весна, летний отдых, отъезд из Москвы на все лето.   Школа окончена, осенью надо поступать в театральное училище. И тут откуда-то мысль: “На поступление в театр нужно благословение Церкви. А где его взять? Нужен старец. К о. Георгию идти не хочется, потому что от Жени ему известно о моем небрежном учении, о постоянном хождении в театр по нескольку раз в неделю, да и еще что-нибудь нашлось рассказать обо мне, раз живем вместе.
В школе нас обучали по новому методу — Дальтон-плану. При этой системе можно было совсем не учиться, но кто хотел, учился нормально. В начале месяца нам, как в университете, читали лекции, а в конце месяца мы должны были сдавать зачеты. Можно было консультироваться у учителей. Был у нас пожилой учитель географии, раньше преподавший в гимназии — степенный, скромный человек. За цвет лица его прозвали Персичек. Мы толпой подходили к карте, он задавал вопросы, мы хором отвечали, затем он подписывал, что зачет нами сдан. Перед зачетом по математике (письменным) мы с подругой нашли по уличному объявлению учителя. Он долго не мог понять, чего мы от него хотим, а потом, взяв нашу месячную программу, разрешил все задачи, которые в ней были. Нам осталось только переписать. После мы долго не могли отделаться от терпкого запаха какого-то турецкого табака, которым была пропитана вся его комната и рукопись, что он нам отдал. Я с детства возненавидела математику: никак не могла, а верно, не хотела, выучить таблицу умножения, а уж в алгебре все эти а и в казались нарочитым, до слез никому не нужным забиванием мозгов. (Впоследствии я горько об этом сожалела, когда не могла рассчитать квадраты для перенесения небольшого рисунка на стену, но потом нашла свой метод). Экзаменов в то время не было никаких. Так и двигались понемногу вперед. Литературу-то я любила, она давалась мне легко, а уж остальные науки — “темное пятно” в моей жизни. Школа наша называлась “школой эстетического воспитания”. Это была показательная школа, пользовавшаяся разными привилегиями. Утром, приходя в классы, мы сразу надевали туники, легкие тапочки, все девчонки были подстрижены в кружок с челочкой, так же, как и наша заведующая. Внутри здание школы было наполнено всевозможными фантастическими образами. В вестибюле находилась трехметровая фигура человека, состоящего из кубических и цилиндрических форм, стены лестницы были разрисованы в футуристическом стиле, с какими-то “полетными формами”. В школе было множество кружков: ритмики, восприятия музыки, акробатики, драматизации, и мы проводили здесь целые дни, засиживаясь порой допоздна. Нас посещали поэты: Андрей Белый и другие, приходил режиссер из Художественного театра — обучать нас. Покровительствовал школе А.В. Луначарский, нарком просвещения. Заведующая Н.И. Сац одновременно руководила детским театром, в котором выступали некоторые наши ученицы...
  И вдруг мне нужно благословение Церкви.
  Уж лучше поехать к о. Нектарию из Оптиной пустыни, он живет где-то в деревне, к нему ездят москвичи... Но нужны деньги на поездку, да и не пустят, пожалуй... Приходится идти к о. Георгию. Правда, вопрос несложен и не займет много времени, только получить благословение на учение, а затем с легкой душой все лето отдыхать...
  Вот и коридорчик с четырьмя дверями. О. Георгий с кем-то беседует в своей церковке... Все же у меня замирает немного сердце, ведь это благословение на всю жизнь... Дверь отворяется, и я в смущении укрываюсь за ней от глаз старца. Но он извлекает меня из укромного уголка.
  В церковке полумрак, большая красная лампада озаряет лик большого образа Виленской Божией Матери, еще кое-где огоньки лампадок. Тихо, уединенно, душа невольно располагается к беседе. Тут так хорошо, что и уходить не хочется. Где-то за стеной слышится стройное пение — это спевка в Покровском храме, спеваются девочки левого клироса.
  Я просто объявила, зачем пришла, рассказала о своей мечте. Старец мягко и ласково, но твердо отверг мое желание. Он сказал: “Девочка, это совсем не твой путь, у тебя путь совсем другой. Тебе даже в театр ходить совсем не надо. Путь человека складывается смолоду, и потом трудно его изменить. — Батюшка как бы намечает этот путь жестами. — В Церкви у нас тоже есть свое искусство, вот послушай, как стройно поют девочки, погляди, какие красивые иконы. Нет, нет, в театр пути тебе нет”.
  Это был удар в самое сердце. Ведь кроме театра меня ничего не интересовало. Свет померк для меня. Каково было это слышать, когда и билет в кармане на завтрашний спектакль во МХАТе. Я стараюсь уверить старца, что в старости готова и в монастырь, а сейчас надо заниматься любимым делом — столько мыслей, идей, стремлений. Вся цель жизни у меня в искусстве, я стремлюсь к нему с самого раннего детства...
  А батюшка рассказывает о том, как приходила к нему одна пожилая дама, которая, как и я, начинала молодость с театра. Были успехи, слава, но потом все пошло иначе. Начались неудачи, разочарования, оскорбления, обиды, отчаяние, несколько раз она пыталась покончить с собой — и теперь, вся разбитая, измученная, пришла сюда, а уж помочь ей сейчас трудно: жизнь поломана, душа истерзана... “Нет, деточка, сейчас, смолоду, надо прокладывать жизнь правильно, а к старости уже не вернешь времени”. Много еще говорил о. Георгий, стараясь убедить меня в том, что мечта моя обманчива и не даст мне счастья в жизни.
  Но в пятнадцать лет думается по-иному...
  Слово старца было твердо, и я вышла разобиженная, даже разгневанная на него, замкнутая, холодная, с камнем на сердце... Так безжалостно разрушить жизнь! Ведь только театр — больше ничего меня не интересует. Нет! Это просто невозможно! Да и почему я должна слушать какого-то старца? Сделать по-своему — и все!
  Все это разом теснилось в моей голове. Обида, досада, возмущение и протест.
  От многих впоследствии приходилось слышать, что, мол, о. Георгий мягок, очень добр и ласков со всеми. А вот решительно повернул путь моей жизни и остался непреклонен. Ни одним словом он меня не ободрил и не утешил. А рана была глубокой. Все лето шла борьба. Настроение резко менялось — то слезы, растерянность из-за ускользающей мечты, то бурное негодование и дерзкие решения: “Что мне в словах старца, вот пойду осенью и поступлю в театральное училище”.
  Но, видимо, молился сильно о. Георгий, чтобы отстоять молодую жизнь, и душа моя чувствовала, что она не свободна, что слово старца связало ее волю.
  И вдруг откуда-то, Бог весть, приходит внезапное озарение внутренним светом, и сами собой возникают слова песнопения: “Святым Духом всяка душа живится, и чистотою возвышается, светлеется Троическим Единством Священнотайне...” И тогда делается так хорошо, легко на душе, светло и радостно, что ничего в жизни уже не надо. И старец становится все дороже, и хочется вновь услышать его и увидеть озаренное благодатью лицо.
  К осени решение было твердо: с театром покончить. Правда, чем теперь жить — не ясно, но внутри зрело нечто большее, открывались какие-то неведомые дали... В церкви каждое слово достигало сердца, пятичасовые службы проходили мгновенно, слезы постоянно сами лились из глаз.
  Я попросила у о. Георгия книжку. Он торжественно вынес ее, держа двумя руками над головой: как диакон выносит Святое Евангелие, так он спустился с нею по ступенькам из своей келии.
  Первая глава гласила: “Об отречении от жития мирскаго”. Это была Лествица. Читала я ее запоем, поздними вечерами, и не могла начитаться. Затем приходила к о. Георгию и рассказывала, что все описанные там искушения у меня есть, но кое-что трудно понять. И опять слезы, — откуда они брались? — а о. Георгий, добродушно смеясь, говорил: “Что ты, деточка, это ведь только у больших подвижников, великих, такие искушения бывают”. С такой же жадностью встречена была мною Псалтирь, и славянский текст как-то сам собою читался, только ударения новая подружка мне подсказывала — на ударения надо было обращать особое внимание.
  В ту пору у меня было коротенькое драповое пальтишко — жакетик черный, я его застегивала на все пуговицы даже в самое жаркое время в Москве; купила себе черный, в белую крапинку платочек, который повязывала низко над бровями, завязывая сзади, а из-за ушей выпускала по пучку недлинных волос, собранных в бантики. Мне казалось, что так я похожа на послушницу, да некоторые знакомые так и говорили обо мне. А когда Женичка жаловалась батюшке на эти мои причуды, он с добротой говорил: “Оставьте ее, это у нее такое детское смирение”. Бывшие театральные подружки приходили ко мне домой, удивлялись моей перемене и говорили: “Что это ты так одеваешься, как приживалка?” Иногда приходили целой стайкой и звали принять участие в какой-то постановке, говоря, что как раз я подхожу на определенную роль. Но меня это уже не увлекало. Я даже порвала все любимые фотографии “Гамлета” и другие (хотя не без горечи)...



Вот еще снимки иконы преподобноисповедника Георгия (побольше, но качество - как получилось, снимала под стеклом на аналое...)

              
                    


А это икона над ракой преп. Георгия - с "житием", также работа Веры:

  ...
Tags: архимандрит Георгий, иконы, м. Екатерина
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments