ieris_m (ieris_m) wrote,
ieris_m
ieris_m

Из воспоминаний Е.В.Чичериной. Окончание


Между тем нам с Женичкой надо было устраиваться на работу. Да не тут-то было. Паспорта нам выдали временные, с какой-то отметкой — посмотрят и на берут.

Наконец, добрые люди, к которым направили нас наши знакомые, помогли Женичке устроиться “хинизатором” — была в то время такая должность...

 

Свирепствовала малярия, и хинизатор разносил по адресам хину. А я, увлекшись в лагерях медициной, хотела продолжить заниматься этим делом и устроилась сестрой-практиканткой в большую клинику, в костно-туберкулезное отделение, без оплаты. С усердием принялась я обслуживать своих больных, старалась их чем-нибудь развлечь, что-то рассказать. Они меня полюбили. Но ведь у меня не было никакого медицинского образования... Случались и казусы. Как-то раз в операционной, куда нам разрешалось заходить, перед операцией врач тщательно вымыл руки мылом, протер их чем-то, и тут у него развязалась тесемка на рукаве халата. Он попросил меня завязать ее, и я, завязывая, коснулась нечаянно его руки. Он воззрился на меня: “Вы сестра?” — “Да”, — простодушно отвечаю, не подозревая, что наделала беды, будучи незнакома с асептикой и антисептикой. Он молча залил руки иодом и приступил к операции. А как-то операционная сестра говорит мне: “Подайте физиологический раствор”, — а я не знаю, какой он из себя...

Однажды заведующая отделением, женщина-врач, собрала сестер и стала объяснять наши обязанности: “С больными никаких разговоров, молча делайте, что надо, и уходите. Запомните: больной для нас, что дерево для плотника, не больше”. Атмосфера в отделении была неприятной. Я совершенно разочаровалась в медицине и с этой работы ушла. Надо было искать работу с оплатой.

Те же знакомые помогли мне устроиться в институт переливания крови. Дело это было новое, увлекало. В институте был стационар на двадцать коек. Меня приняли санитаркой в лабораторию. Весь день мыла пузырьки и сосуды из-под крови доноров, а по утрам — полы. Обыкновенно утром, войдя в лабораторию, я распахивала настеж окно и принималась за полы, громко распевая разные арии. Сотрудники приходили позже. Здесь был сплоченный и дружный коллектив. Все еще хотелось хоть немного приблизиться к медицине... Но главврач — молодой еще человек, — заметив, что я читаю латинские надписи, решил послать меня на курсы машинописи, чтобы я впоследствии работала секретарем-машинисткой. Один старичок-врач советовал поступать в институт учиться, на что я отвечала, что “устарела”. “Как, а сколько же вам лет?” — “Двадцать шесть”, — говорю. — “А я думал семнадцать”... Со временем я закончила шестимесячные курсы машинописи, и меня перевели в секретари-машинистки. Работы было мало, и я переписывала целые главы из “Отверженных” В. Гюго, моего любимого произведения, — для практики. Завела и маленькую библиотеку для больных, устроила картотеку, все как следует. Впоследствии переписывала на машинке диссертации врачам...

Жили мы в то время крайне скудно, и мне даже нравилось чувство независимости и свободы от материальных забот. Помнится, как-то на маслянице зашла я в магазин что-то купить на свои копейки. Кругом — что угодно для души. Вдруг замечаю, что весь пол усыпан трехрублевыми бумажками. Все тут же толкутся, и никто не замечает их. Наконец, все собрала и жду, что кто-нибудь поднимет панику. Но нет, никому деньги не нужны. Домой возвращаюсь с обильными закупками, на удивление нашим...

Как-то, спустя немного времени после своего приезда в Воронеж, я затосковала, сильно скучая по своим подругам — девушки тут были, но столь непохожие на наших, московских. От этой тоски я заболела — перестал работать желудок, пропал аппетит. И меня послали на отдых на хутор под Воронежем, к родственникам наших хозяев. Там, на хуторе, среди фруктовых садов, была церковь, и при ней жили иеромонах и схимонахиня Ангелина, брат и сестра.

Помню, как шли мы к ним лугами, переходили вброд небольшую речушку. Вот на пригорке храм, рядом дом. Вошли в сени. Отец иеромонах нас радушно встречает, благословляет, затем я одна вхожу в церковь, начинаю рассматривать иконы. Возле одной задерживаюсь: пророк Илия, возносящийся на небо. Грусть меня не покидает, и самочувствие неважное... Раздумываю. В это время кто-то берет меня за руку. Оглядываюсь: передо мной высокая, худая, пожилая монахиня. Смотрит так приветно, и от нее как будто идет тепло. Сразу от души отлегло. Спрашивает меня о чем-то тихонько, мы начинаем разговаривать, и вскоре я уже делюсь с нею своей грустью: рассеялись все подруги — сестры по духу, одиночество...

— А ты так не думай, — говорит она мне, — а кого Господь пошлет в пути, с тем и дружи. Вот и будет хорошо.

Зовут к обеду. И чего только нет на столе! Помидоры, огурцы, молоко, мед, свежий хлеб. Все такое красивое, а глаза ни на что не глядят. Меня угощают, а я отвечаю, что давно уже ничего такого есть не могу.

— А ты кушай, кушай во славу Божию, — ласково говорит матушка, и я с сомнением принимаюсь за еду. И что же — с того обеда здоровье мое наладилось, как ни в чем не бывало. И грусть сошла. А матушка та осталась в памяти, как ангел Божий...

В то время брата с нами еще не было. Срок его оканчивался. А мама Женички тем временем удачно обменяла свою комнату в центре Москвы на половину каменного домика (две большие комнаты) в Воронеже, на тихой улице, спускавшейся к реке Воронеж, с крошечным уголком сада. Одной комнатой пользовалась Агриппина Романовна, в другой мы с Женичкой отгородили уголок-спальню, там же был уголок с иконами, завешенный занавеской, а остальная часть комнаты служила одновременно столовой и гостинной.

Этот уютный уголок привлекал к нам родственников и друзей. Во дворе посадили мы красивое местное вьющееся растение, цветущее мелкими махровыми розочками — оно покрыло целую стену дома. Ходили гулять в прекрасный парк с высокими деревьями и пышными клумбами с удивительными каннами. Это крупное растение, листья высоко и широко поднимаются из земли, а из центра на высоком твердом стебле разворачивается огромный красный цветок. В этом цветке есть что-то сказочное. В некоторых тенистых уголках он светится неожидано и таинственно.

Иногда всей компанией катались на лодке по реке. Это был расцвет нашей жизни... На работе я все время говорила: “Какая чудная сегодня погода, какая красота, как птицы поют”, — а сотрудницы, чуть старше меня, удивлялись и признавались, что они ничего такого не замечают...

В Воронеже я увлекалась рисованием. Нравилось рисовать пейзажи и цветы, яркие букеты. Стала ходить в художественную студию. Занятия там были довольно скучные. Перед нами ставили голову Аполлона или глиняные кувшины, и мы должны были их срисовывать. Но все ж я ходила и старательно все это рисовала. В конце сезона в нашей студии устроили выставку и пригласили на нее городских художников. Старейший из них — академик А.А. Бучкури. Захватила я на выставку и свои домашние рисунки букетов, но преподаватель счел, что они не реалистичны и для выставки не годятся, а потому я сложила их на полу. Пришли художники, стали рассматривать наши работы. Последним шел Бучкури и все приговаривал: “Хорошо, свежо, молодо”. Возле моих произведений остановился и говорит: “А это что? Тут что-то китайское. Кто это рисовал?” — Я вышла вперед, и он стал рассматривать мои акварели, букеты, и так увлекся, что сел со мною на скамеечку сзади и принялся объяснять суть живописи.

— Понимаете, вот, например, перед нами полено. Если постараться тщательно его срисовать, то получится два полена, но в искусстве ничего нового не появится. Художник должен каждый предмет пропустить через свою призму, тогда этот предмет приобретет особую жизнь. У вас есть это чувство художественного преломления, но сейчас нет художников, кто мог бы вас направить... Вы будете писать такие большие декорации, — он руками обозначил их размеры. — Только... вы совсем не умеете рисовать. Академия вам не нужна, а основы рисунка пройти надо... — Он посоветовал взять в городской библиотеке Бакста* и пригласил к себе домой. Встреча эта, кажущаяся случайной, дала свои последствия...

Наконец, вернулся брат. Был тридцать седьмой год. Страшный год. Брат милостию Божией благополучно уехал из лагерей. В то время многим добавляли сроки, а других, уже уезжавших, с вокзала возвращали в лагерь. В городе начались аресты. Те, кого забирали в те годы, не возвращались...

В Воронеже брат нигде на мог устроиться на работу и давал частные уроки. Однажды он вернулся с урока только утром. Оказалось, хозяина арестовали, производили длительный обыск и брата не выпускали. Потом мы узнали, что того человека расстреляли. Брат очень переживал, нервничал.

Город объявили режимным. Улицы наполнились милицией. В воздухе чувствовалось напряжение. И вот в одно утро, когда мы еще спали, раздался звонок. Открываем — милиционер, спрашивает брата и вручает повестку: “В двадцать четыре часа покинуть Воронеж как отбывшему пять лет срока”. Брат застонал.

Между тем срок выезда увеличили до нескольких дней. Делать нечего. Жаль Воронежа, мы здесь уже обжились, появились друзья, работа, квартира... Принялись обсуждать — куда же теперь ехать? И решили, что брату нужно вначале поехать в Нижний Новгород (Горький), побывать на могилке о. Георгия, помолиться, а дальше — положиться на волю Божию.

Что было дальше?..

С братом в Нижний Новгород поехал его гимназический друг Митя, как раз гостивший у нас (тот Митя, который однажды навестил нас на Алтае). В Нижнем они сразу посетили могилку батюшки и отслужили на ней панихиду. Остановились в доме у знакомых старичков. За чаем, сочувствуя положению брата, старички стали перебирать города по Волге. Когда упомянули Кострому, брат сразу решил ехать туда, как в старинный город и колыбель дома Романовых. Вспомнил Ипатьевский монастырь** и Сусанина... Он сел на пароход и вечером, накануне памяти святителя Николая, прибыл налегке в Кострому. Зашел в храм. Но храм тот оказался обновленческим, и брат пошел в другой, куда ему указали. Там случайно встретил старых московских знакомых, подобно нам уже совершивших свое кочевание и приземлившихся в Костроме. Тут же нашли ему комнату, а затем и работа посыпалась, как из рога изобилия, и он прислал нам бодрое письмо.

Жаль было расставаться с добрыми друзьями, с красивым южным городом и ехать в холодную северную Кострому. Но делать нечего, понемногу стали перебираться.

Тогда мы не знали того, что Господь выводит нас из города, по которому вскоре пройдет фронт, и поселяет в тихой Костроме, где мы не видели ни одной бомбежки. Брату давали бронь как преподавателю института (он заведовал кафедрой литературы в учительском институте), мы с Женичкой побывали только на трудфронте. Промысел Божий спасал нас, но мы это поняли много позже.

В Костроме была художественная школа. И я поступила в нее. Было мне тогда уже тридцать три года. Но дело у меня пошло так, как будто я не училась, а вспоминала; и по живописи, и по рисунку брала первые номера. А после войны эти познания привели меня в Ташкент и затем в целый ряд городов, где открывались храмы и требовалось много новых икон.

Между тем вскоре, в 1948 году, брат потерял в Костроме работу. Однажды вызвали его в дирекцию института. Там собрался весь состав преподавателей. Обращаются к нему: “Говорят, вы верующий?” Брат вдруг почувствовал вдохновение и стал горячо говорить о вере и о том, что желал бы всем присутствующим быть верующими. На другой день пришла бумага об увольнении его с работы. Это произошло в начале учебного года. Брат послал письма друзьям и вскоре получил несколько предложений. Одно из них в Московскую Духовную Академию, другое — в Ясную Поляну, третье — во Львовский университет. Обратились к о. Сергию, почитаемому в Костроме старцу, почти слепому заштатному протоиерею. Он посоветовал ехать во Львов, прибавив: “Это старая наша митрополия...” Так и сделали, и вскоре брат с женой переселились во Львов. Здесь брат в течение сорока лет руководил кафедрой зарубежной литературы. Жена его Евгения Петровна вела хозяйство. Добрая тихая женщина, вся погруженная во внутреннюю духовную жизнь...***

Надо сказать еще несколько слов о последних обитателях домика на Красюковке, когда-то подаренного батюшке его духовной дочерью.

Во время наших алтайских скитаний (лагерей) здесь жили родственники Танюши, Татьяны Борисовны Мельниковой, а впоследствии ее семья. Татьяна Борисовна, вернувшись из лагерей, вышла замуж, муж ее принял священство и был настоятелем Ильинского храма — протоиерей Тихон Пелих. Скончалась Татьяна Борисовна 1 июля 1983 года, о. Тихон — на семнадцать дней позже. Похоронены в Отрадном, недалеко от Москвы, где жили последнее время.

Марья Кузьминична Шитова вернулась из лагерей с Татьяной Михайловной Широковой, с которой познакомилась там. Обе они первое время работали близ Загорска по медицине. Последнее время жили в батюшкином домике. Скончалась Марья Кузьминична (монахиня Михаила) 17 августа 1985 года, Татьяна Михайловна (монахиня Магдалина) — 20 апреля 1980 года. Екатерина Максимовна Морозова, в прежнее время хозяйка батюшкиного домика (инокиня Ермиония) также жила в нем и скончалась 14 октября 1985 года. Насельницей этого домика была и Валентина Дмитриевна Ананьева, которая поначалу была с батюшкой в Кара-Тюбе, впоследствии жила в Киеве, затем приехала в Загорск. Скончалась 26 сентября 1977 года.

Неисповедимыми судьбами Господь возвратил меня в родной мне Загорск — с 1965 года я оказалась в Троице-Сергиевой Лавре и двадцать один год работала там в канцелярии. Спустя некоторое время тоже поселилась в этом домике.

По молитвам батюшки о. Георгия все жившие в Джамбейте врачи остались не тронуты и не были в лагерях. Автор стихов, художница Зиночка Осколкова (Зинаида Иннокентьевна) подружилась в лагере с другой Зиной, Петруневич, жительницей Киева, и вместе с ней по окончании срока приехала в Киев. Во время войны, терпя большие трудности, она, не считаясь со своим здоровьем, из жалости и сострадания к нуждающимся делилась с ними последним куском хлеба. Скончалась во время войны, 18 апреля 1944 года, от истощения.

*Л.С. Бакст (1866–1924) — русский живописец, график, театральный художник. 
**Ипатьевский Троицкий мужской монастырь в Костроме, основанный около 1330 г. 14 марта 1613 г. находившийся здесь Михаил Феодорович Романов принял избрание его царем. После революции монастырь был упразднен.
***Евгения Петровна умерла 14 июня 1979 года; А.В. Чичерин — 15 января 1989 года; оба — во Львове.
 

Tags: м.Екатерина
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments